Жизнь в пансионе была монотонная, однообразная, как и всякая трудовая жизнь.
После звонка в 4 ч. на занятия, все собирались в пансион и усаживались каждый на свое место, но не сразу, а проходило 10-15 минут пока все усаживались — нужно пойти к воспитателю и попросить, то перо, то карандаш, то бумаги на тетрадь. Тогда готовых тетрадей еще не было, а мы их сами сшивали из 3-х листов писчей бумаги в тетради и разграфливали их.
Перья тогда еще были гусиные, их надо очинить или попросить кого-нибудь, чтобы очинил. Впрочем, вскоре, через год-два появились стальные перья — это было уже проще.
Раз начинались занятия, запрещалось разговаривать и переходить с места на место и т.п. В комнате стоял тихий общий гул (многие ученики учили уроки вслух) не мешавший, впрочем, заниматься. Под этот общий шум можно было перекинуться словом с соседом. Так как это строго воспрещалось, то воспитатели следили и иного замечали в этом, наказывали: ставили к стенке, ставили на колени, оставляли без чаю, а за большие шалости — без обеда на следующий день. Когда темнело, то приносили и расставляли на столах зажженные стеариновые свечи — по 2 свечи на стол, за которым сидело 10 учеников — по пять с каждой стороны.
Года через два-три в Ейске появился керосин и у нас, в пансионе, повесили керосиновые лампы, по одной над столом. Это был уже большой прогресс. Электрическое освещение появилось уже гораздо позже.
Впервые я увидел электричество в Москве, в 1882 году, когда по окончании гимназии я приехал в университет в августе месяце.
В то время только что был освящен величественный и красивейший храм Христа Спасителя. На площади-сквере около него были установлены электрические фонари, но не с лампочками накаливания, как теперь устраивается электрическое освещение, а в форме дуговых свечей (два стержня из угля, через которые проходил ток).
Остальная же Москва освещалась газом (как улицы, так и помещения).
К сожалению, большевики разрушили этот храм.
Раз зашла речь об усовершенствованиях и изобретениях, которые появились в течение моей долгой жизни, так сказать, на моей памяти, я отмечу некоторые из них.
Как я уже сказал, я начал учиться писать гусиным пером; затем появились стальные перья, а потом и пишущие машинки. Эти, последние, появились, приблизительно, в 80-х годах, когда я был еще студентом.
Освещались мы (в станицах) сначала «каганцом»: в черепок помещали жгутик из тряпки — «гнит», наливали постного масла или топленого сала и зажигали. «Лучин» я не помню: по крайней мере у нас в станице их не было. После «каганцов» появились сальные свечи. Они были в продаже, но многие делали их сами. Я помню, у нас была форма для сальных свечей. Это две спаянные железные трубки, в которые вставляли фитиль и наливали расплавленное сало, а по охлаждении, вынимали сальные свечи. Эти свечи давали мало света, но больше чем каганцы, заплывали салом, быстро сгорали, и нужно было, то и дело, снимать особыми ножницами сгоревший фитиль, иначе свечи освещали очень слабо.
Появление стеариновых свечей уже было большим шагом вперед.
В 70-х годах у нас появились керосиновые лампы, сначала примитивные, коптящие, а затем с усовершенствованными горелками, дававшими яркий, ровный свет. Дальше — появилось электрическое освещение, о чем я уже упоминал выше.
Продолжение следует…
