К Рождеству били свиней и, кроме ковбас, которые поедали быстро, как и свиное мясо, заготовляли много свиного сала, чтобы хватило его и на лето. Тогда его надо было много для косарей.
Самый скудный пост был Петровский, который начинается через неделю после Троицы и кончается 29 июня — на праздник Петра и Павла.
В «Петривку» зимние запасы иссякли, а оставшиеся не вкусны (огурцы, соленая капуста, кислая капуста). Фруктов и свежих огурцов еще нет, «олия» уже старая. Помогала делу соленая красная рыба, которую мать покупала в Екатеринодаре на Троицкой ярмарке целыми рыбинами; такая рыба тогда была очень дешевою. Помогала делу также поспевшая в мае клубника, которой было в толоке сколько угодно, а в июне и вишни поспевали. Во вторую половину «Петривки» появлялись огурцы, поспевали абрикосы, ранние яблоки — становилось легче. А там июль, август, сентябрь — арбузы, дыни, разные фрукты — одним словом «изобилие плодов земных».
Вообще, мы росли при режиме, при котором вопрос питания решался как-то сам по себе. Регулярного приготовления обеда, ужина и пр. — и в помине не было, а так — перехватишь то того, то сего и сыт. Голодными никогда не были, а временами и обильно питались. При таком нерегулярном питании росли и развивались нормально и повырастали здоровыми и крепкими людьми.
В нашем детстве просорен, рогоз, какиш, козелец и т.п. имели большое значение в деле питания.
Мать придерживалась строгих отцовских традиций, например, в большие праздники на обед всегда готовила «локшину» с курицей.
На Пасху ветчины и сырной пасхи у нас не было — о первой просто не знали, а вторую не умели готовить; но куличей, сала, крашеных яиц — сколько угодно. И так росли мы в станице на свободе. В теплое время в комнату нас не загонишь.
Малышом я любил лазить на деревья; не было в нашем саду дерева, на вершину которого я бы не забирался. Сад наш был обсажен высокими тополями и на каждый из них я забирался и просиживал целыми часами: и прохладно — продувает ветер; и видна вся станица, а за станицею «ветряки».
У меня была какая-то слабость к ветряным мельницам; взобравшись на верхушку дерева, я, прежде всего, смотрел на ветряки: вертятся они или нет. Проезжая мимо, все внимание мое было обращено на мельницы; особенно я любил, когда мельница машет крыльями, поэтому не любил я погоду тихую, а ветреную. Находясь в степи, я часто рассматривал ветряки станиц Динской и Пластуновской. Дома и в степи, я делал из камыша «крутилки», наставлял их целыми десятками и любовался, как они вертятся в разные стороны и с разною скоростью.
У меня был приятель «солдатчук» — сын солдата, Сашка, который умел делать из досточек маленькие ветряки, как настоящие. На этой почве у меня с ним завязалась тесная дружба и я, целые дни проводил у него, участвуя в постройке мельниц.
Подъезжая к станицам по пути в Ейск, я, прежде всего, обращал внимание на мельницы, считал, сколько их, как они вертятся и в какую сторону.
Эта слабость к ветрякам у меня осталась на всю жизнь и уже здесь, во Франции, подъезжая к Дюнкерку, я всегда обращал внимание на ветряную мельницу, которая находилась справа, между железною дорогою и шоссе на город Берг.
И водяные мельницы я тоже любил; возле них можно было побегать, спуститься вниз к воде к колесам, полазить по лопастям, взбежать наверх и посмотреть на другую сторону гребли в став — сколько в нем воды.
С наступлением весны у нас начинались разные экскурсии в окрестности станицы. Прежде всего, раннею весною ходили по просорен. Справив себе «копачи» в виде долота деревяшки, мы, компанией мальчишек, отправлялись за станицу копать просорен.
Немного позже ходили к речку «по рогоз», затем «по какиш» и «козелец».
В марте-апреле ходили в хутор Кифы «по гракы». Там было много «граков» т.е. грачей, которые свивали на высоких тополях множество гнезд. Для нас было большим удовольствием лазить на деревья и забирать грачиные яйца. Это называлось «драть гракив».
Делая это, мы, как бы инстинктивно, бессознательно боролись с бедствием, причиняемым грачами: они причиняли большой вред баштанам, проклевывая поспевающие арбузы. Мы, действительно, из забавы, уничтожали много сотен грачиных яиц, тем самым уменьшая число вредителей баштанов.
В мае поспевала в степи клубника. Тогда, чуть не ежедневно, составлялись из мальчишек-подростков компании, чтобы идти в толоку по «полоныци» — так называли у нас клубнику. Каждый из нас приспосабливал к «глечеку», т.е. глиняному кувшину для молока, ручку из бечевки и с этою посудою отправлялись в толоку верст за 4-5 от станицы. Уходили с утра и приходили вечером с полными глечеками клубники. При изобилии ее в толоке, мы наполняли кувшины в течение 1-2 часов, остальное время играли, бегали, а утомившись, ложились отдохнуть. Если было жарко, то бежали к ближайшей речке купаться.
Позднее, когда поспевала ежевика, которую мы называли малиною, ибо она была сладкая — в отличии от кисловатой, растущей у речки, называемой «ожиною», ходили мы с глечеками «по малину».
А еще позже мы ходили «по терен», заросли которого были в 5-6 верстах к северу и северо-западу от станицы.
Одежда у нас была, как у прочих казачат, штанци из дешевой бумажной материи и ситцевые рубашонки, всегда без шапок и башмаков.
Если, бывало, дождь захватит нас в степи, укрывались или под кустарником, или, если вблизи были копны сена, то зарывались в них.
Чаще, дождь не оставлял на нас ни одной сухой нитки, но это была не беда — летний дождь теплый, а покажется солнце и мы высушивались.
Кроме странствований по степи «по ягоды», мы занимались и ловлею рыбы удочками.
Часто, было, приносили столько рыбы, что мать ругается — ей некогда было возиться с нею, а оставить — завоняется. Но чаще мать была довольна — можно было сварить борщ и зажарить рыбу, особенно в пост.
Продолжение следует…
