Наконец пришло время отвозить меня в Ейск, в гимназию.
Последний год моего пребывания в станице было для нашей семье несчастливым. В ту зиму там свирепствовала эпидемия дифтерита.
— Здорово диты мруть! — говорили станичники.
Мы бегали в церковь смотреть на маленьких покойников.
Между прочим, умер один из наших школьников, и я бегал в его дом посмотреть на умершего товарища. До сих пор помню его фамилию — Низкопоклонный. В то время понятия не имели о заразительности дифтерита, никаких мер предосторожности не предпринималось. Хоронили в открытых гробах и закрывали их только по опусканию в ямы. Мертвых сопровождали, при похоронах, толпы здоровых детей.
Заболела в нашей семье сестра Надя, которая и умерла. Это было в начале марта. Помню это потому, что в день похорон было во дворе много людей, а мы, мальчишки, пошли в сад «покурить» и прятались за кустами крыжовника, который начал уже распускаться — на ветках были заметны маленькие листки.
Вскоре после похорон Нади заболел и я, а за мною, старшая сестра Настя.
У меня была тяжелая форма дифтерита, и я был, одно время, в бреду, так как едва помню, как во сне, как приезжал из Екатеринодара доктор и осматривал нас. Сестра поправилась скорее, а у меня болезнь осложнилась воспалением околоушной железы и образованием в ней нарыва.
Уже было совсем тепло, в конце апреля или в мае, когда, помню, сидел я днем в «хатыни» и пил чай — и вдруг нарыв прорвался, потекло много гноя, и я сразу почувствовал себя легко. С тех пор я стал быстро поправляться и скоро совсем выздоровел.
Во второй половине лета, помню, сидели мы — мать, сестра и я, и кто-то из хлопцев вечером возле колодца. Приходит из станичного правления казак приносит извещение о смерти нашего отца. Умер он (Мефодий Лукич Мащенко) в Александропольском госпитале.
Мать, помню, заплакала, но особенно не убивалась. Мы же только присмирели.
В непродолжительном после этого времени, пришло из Екатеринодара сообщение войскового начальства, чтобы меня, к началу учебного года, доставили в Ейск, в гимназию.
Вследствие смерти отца, меня, как сироту, передвинули в кандидатском списке вперед, почему распоряжение о принятии меня в войсковую гимназию пришло с запозданием. Обыкновенно же, извещения делались весною.
Теперь бедной матери моей пришлось хлопотать об экипировке меня. Ведь нельзя же было представить в штанцах и в балахончике, да в черевичках, или босиком, в гимназию!
Пошила мне мать, помню, новые сапоги юфтовые и какую-то, не помню, верхнюю одежонку.
Сложнее был вопрос о том, как доехать до Ейска. Железных дорог тогда и в помине не было, а ехать почтовыми было очень дорого — не по средствам. Матери удалось найти одного иногороднего (городовика), который взялся за десять рублей отвезти нас до Ейска и привезти мать обратно в станицу.
В одно прекрасное утро, в сентябре, к калитке нашей подкатил «экипаж», представлявший собою обыкновенную телегу, запряженную одною лошадью. В повозке было много сена (фуража).
Мать заслала его сзади ряденцем (маленьким рядном), положила подушки, одеяльце, мы с нею уселись и тронулись в путь.
Я, разумеется, задал реву...
Как я завидовал своим братьям Ивану и Николаю, что они остаются дома, а меня увозят куда-то далеко!..
Немного утешало меня то, что я буду в гимназии не один, а с братом Дмитрием, который перед этим два года не приезжал домой, а оставался в Ейске. Выехали мы с матерью из станицы. Я все оглядывался назад — прощался с родными местами и все время пускал «нюню».
Когда родные места скрылись из виду я, понемногу, успокоился — интересовался новыми местами, новыми видами.
Мать показывала, когда проезжали мимо — где хутор Малышевского, где водяная мельница Сумички. Динчане (казаки станицы Динской) возили молоть в эту мельницу, и я слышал о ней; где водяная мельница Котляревского (под Мышастовской). Проехав 18 верст, доехали до станицы Мышастовской. Там, на церковной площади, остановились покормить лошадь. Станица такая же глухая, как и Динская.
Покормивши лошадь и сами, подкормившись имевшимися у нас «харчами», двинулись дальше.
Продолжение следует…
